15 тысяч зэков могут сгореть заживо
Лидер партии «ЯБЛОКО» Сергей Митрохин требует от Министра по чрезвычайным ситуациям С. Шойгу и президента Мордовии Н. Меркушкина принять немедленные меры для эвакуации заключенных потьменских лагерей, окруженных кольцом лесных пожаров. В настоящее время он также готовит обращение в Генеральную прокуратуру с требованием провести проверку по факту ликвидации железной дороги Потьма-Барашево, соединявшей более 20 лагерей, и возбудить по ее результатам уголовное дело. Из-за демонтажа пути 15 тысяч заключенных могут погибнуть в пожарах.
В 2006 году железнодорожная ветка Потьма – Барашево, соединявшая более 20 мордовских лагерей, по указанию руководство ФСИН была ликвидирована. В субботу, 7 августа, огонь лесных пожаров полыхал в 200 метрах от зоны №7 у села Сосновка Зубово-Полянского района республики. По сообщениям из Мордовии, для эвакуации заключенных в Потьму был подан поезд, однако путь оказался демонтирован, несмотря на то, что на карте МЧС эта железнодорожная ветка значилась как действующая.
В настоящее время создана комиссия по выяснению обстоятельств случившегося. Вместе с тем около 15 тысяч заключенных находятся в постоянной опасности, эвакуировать их наземным транспортом не представляется возможным.
ЕВГЕНИЯ ГИНЗБУРГ. КРУТОЙ МАРШРУТ. ПОЖАР В ТЮРЬМЕ
- Что это ты раскашлялась? - спросила меня Юля.
- А ты?
- Ну, у меня-то плеврит...
Я уже давно поняла, что едкая, вызывающая кашель щекотка в горле связана с запахом гари, все более отчетливо проникающим в камеру. Поняла, но молчу. Юлька и так после карцера совсем серая стала, землистая. Что ее зря пугать! Еще может быть случайность. Что-нибудь пригорело на кухне? Впрочем, нет. В этом корпусе кухни, кажется, нет! Еду привозят на тележках откуда-то извне.
Мы кашляем все чаще, но продолжаем читать. Однако и читать становится труднее. Глаза слезятся и застилаются туманом. Потом мы слышим топот многих ног над головой. Бегут по крыше. Шипящие звуки воды, струящейся из шлангов. По коридору тоже бегут. Даже переговариваются громким шепотом.
И наконец - тоненький стук в стенку. Это Оля Орловская, соседка. Она выстукивает то самое слово, которое мы с Юлей не решаемся сказать друг другу.
- По-жар... П-о-ж-а-р...
- Должны вывести, - говорю я, отвечая на молчаливый вопрос, так и прыгающий из округлившихся Юлькиных глаз. - Удушение заключенных в камерах вроде не входит в их планы. По крайней мере, единовременное.
Через несколько минут камера наполнена едким черным дымом настолько, что становится почти невозможно дышать.
- Я позвоню! - решает Юля. - Пусть хоть форточку откроют, сволочи!
И она надавливает кнопку безмолвного звонка, которым разрешается пользоваться только в самых исключительных случаях. Когда надавливаешь эту кнопку, в коридоре, у столика дежурного, зажигается номер камеры.
Через некоторое время отрывисто лязгает дверная форточка и в нее просовывается тонкогубая прыщавая физиономия Вурма.
- Чего вам? - злобным шепотом спрашивает он.
- Хоть форточку откройте... Ведь задыхаемся, - просит Юля.
Он стремительно захлопывает железное оконце, едва не угодив Юльке в лицо. Уже из-за закрытой дверки доносится его свистящий ответ:
- Откроют, если надо будет.
Паника вокруг нас усиливается. Топот солдатских сапог по крыше становится громче. Из коридора доносятся теперь уже не только шепоты, но и какие-то неопределенные выкрики. И главное - нарушилась могильная тишина камер. Некоторые заключенные, очевидно отчаявшись дозваться кого-нибудь при помощи безмолвных звонков, начали стучать в двери.
Ольга Орловская выстукивает нам почти открыто. Сейчас надзирателям не до подслушивания. Считываем со стены:
- Похоже... они решили... оставить в камерах... Задохнемся...
- Полкило сахара! - всплескивает вдруг руками Юля.
Накануне был ларек, и нам принесли по выписке полкило сахара.
- Нет, это немыслимо, чтобы им достался, - без тени шутливости говорит Юля.
- Давай съедим...
- Давай!
И мы стали есть его пригоршнями, не ощущая приторности, наоборот, воспринимая его как пищу богов. С краюхой хлеба. Откусывая поочередно то хлеб, то сахар. Хрустя зубами с ожесточением. Отрываясь, чтобы откашляться от дыма. Чтобы им не досталась наша драгоценность. Целых полкило.
Дым стал настолько густым и плотным, что мы уже не видим друг друга.
- Давай сядем рядом, Женька, - говорит Юля и плачет. - Давай простимся.
Мы обнимаемся и целуемся. Потом в нарушение всех правил - терять уже нечего - усаживаемся рядом на Юлину койку. С ногами... Обнимаем друг друга за плечи. Я с ужасом вижу, что Юлины кругловатые, немного несимметричные глаза становятся какими-то выпуклыми. Лицо ее синеет, и жилы надуваются, как канаты. Господи, только бы она не умерла первая...
Теперь уже вся тюрьма гудит от криков и стуков заключенных.
- Откройте, откройте! Задыхаемся! Не имеете права! Откройте!
В глазах у меня прыгают разноцветные искры. Не могу понять, настоящие ли это искры пожара, просочившиеся через дверные щели, или это на меня надвигается потеря сознания.
И вдруг я различаю в какофонии звуков, несущихся из коридора, ритмические повороты ключей в замках камерных дверей. Я трясу Юлю за плечи.
- Выпускают! Юля, покренись еще немного! Слышишь? Нас выпустят сейчас на воздух...
Дым становится черным. Юля уже хрипит на моих руках. Может быть, выбить форточку? Ведь теперь уже все равно. Хочу привстать с постели и... не могу. Видно, конец. Какой страшный и неожиданный. Сколько вариантов смерти перебрали за это время в камерных разговорах. Но от пожара...
- Выходь!
Наша дверь распахивается настежь. Надзиратель Вурм, в смятой и мокрой гимнастерке, весь потный и запыхавшийся, чуть ли не за шиворот выволакивает ослабевшую Юлю. Я выхожу сама.
- Вниз!
Нет, они были действительно виртуозами своего дела, этот Коршунидзе и его молодчики. Даже в этой панике они умудрились не нарушить изоляцию.
Куда они дели всех, мне до сих пор непонятно. Но факт остается фактом: мы с Юлей были выведены вдвоем в закрытый прогулочный дворик. Ни с кем нас не свели, никого мы не увидели.
Но не бывать бы счастью, да несчастье помогло. В этот день мы надышались вволю. Прогулка длилась не меньше полутора часов, и оправившаяся Юлька заговорщицки подмигивала мне, показывая глазами на небо. Дескать, здорово мы оторвали у них такую прогулочку!
На следующий день Ольга простучала нам, что ее тоже не соединяли ни с кем.